Среда обитания белуги

Белуга – это самая крупная рыба, встречающаяся в пресных водах. Кроме величины, белуга легко отличается от всех других осетровых рыб своим толстым цилиндрическим туловищем и коротким заостренным носом, который несколько просвечивает, так как не покрыт костяными щитиками; рот у нее огромный, занимает всю ширину головы и окружен толстою губой; усики отличаются своею шириной. Кроме того, костяные щитики на голове и жучки, особенно боковые и брюшные, представляются относительно мало развитыми: спинных бывает большею частью 12—13, боковых — 40—45 и брюшных — 10—12. Общий цвет тела пепельно-серый, брюхо серовато-белое, нос желтоватый. Русское название — белуга; польское — виз, татарское —киорпа, кырпа, улу-балык; калмыцкое — хорба, хорбе. Каспийское и Черное моря с реками, в них впадающими, составляют почти единственное пребывание этого великана пресных вод. Волга, Урал, Кура, Дон, Кубань — главные местности обитания белуги. Собственно говоря, белуга большую часть своей жизни проводит в море и в реки входит по достижении известного возраста — для метания икры, что бывает не каждый год, а затем возвращается обратно в море, так же как и мальки ее. Тем не менее она заходит очень далеко, и есть даже некоторое основание предположить, что чем больше белуга, тем далее идет она нереститься. Всего более относилось это к Волге и ее главным притокам, до строительства плотин. Так, лет 100 назад в Шексне под Череповцом были пойманы две белуги, одна в 18, другая в 30 пудов; огромная белуга была поймана в 1860 или 61 году в Вишере (близ дер. Сыпучих) — одном из больших северных притоков Камы. Кроме того, эта рыба заходила в Оку, в Суру и Самару. Изредка ее замечали в р. Вятке, где еще в 1876 году была поймана белуга в две сажени длины (около 20 пудов). О других притоках Волги не имеется никаких сведений, но надо полагать, что белуга встречалась изредка в Белой, Чусовой и некоторых других реках. Во всяком случае, в позапрошлом столетии в верховьях Волги она подымалась значительно выше и встречалась чаще, нежели в настоящее время.

Далеко не на такие большие расстояния подымалась белуга в прочие реки Каспия, Черного и Азовского морей, что, впрочем, совершенно понятно. В Урале она изредка встречалась до Оренбурга, в Куре — до Тифлиса, в Дону — до впадения Донца, в Днепре заходила выше Киева и иногда в Десну и Рось, в Дунае, по Геккелю, редко далее Пресбурга. Изредка, наконец, белуга заходила из Черного моря в Средиземное и Адриатическое, и еще не так давно (1850) была поймана одна в окрестностях Венеции. Несмотря на это обстоятельство, коренное местопребывание этой огромной рыбы составляли не Черное, а Азовское и Каспийское моря, что доказывается как величиною белуг, так и их количеством. То и другое зависит, вероятно, от изобилия пищи, особенно раковин, в Каспии. В Азовском море, по свидетельству С. Н. Алфераки, лет 80—90 назад встречались огромные белуги, в 50—70 и даже до 100 пудов; в Черном море и Дунае (по Геккелю), белуги крайне редко достигали 30—40 пудов. В Каспии и в Волге встречались белуги гораздо большей величины: в 1864 году были пойманы под Саратовом две громадные рыбы, из которых одна весила 52, а другая 69 пудов. Принимая же во внимание, что белуги входят в реки для метания икры, необходимо предположить, что в глубинах Каспийского моря старые, уже бесплодные белуги достигали еще большей величины. Штраленберг уверяет, что он видел в 1730 году громадную белугу, имевшую в длину 8 сажен, а в толщину 18 английских футов. По свидетельству Кожевникова, еще в середине позапрошлого столетия в Ставропольских водах Всеволожского попалась белуга такой величины, что когда стали вынимать ее через блок, укрепленный к мачте, то мачта от тяжести лопнула; ловцы видели только голову белуги с наросшими на ней ракушками — и поспешно отсекли “кукан”, чтобы спастись самим.

Отсюда легко вывести заключение, что продолжительность жизни этих рыб должна быть гораздо более тридцати лет, как принимается это Геккелем. Косвенным образом это доказывается свидетельством уральских казаков, которые говорили Северцову, что годовалая белуга весит до 3 кг. Но так как, по наблюдениям Геккеля, в Нижнем Дунае крайне редко встречались не только 8 кг белуги, но даже 28 кг, то надо полагать, что главная масса белуг, входящих в Волгу, Урал, Куру и Дон, средний вес которых 3 пуда, состоял, как и следует ожидать, из рыб, нерестившихся в первый или второй раз. Не имея сведений о наименьших размерах белуг, входящих в наши реки для нереста, и о приросте молодых в море, можно предположить, что рыбы эти метали икру, достигнув веса не менее 1—1% пудов, и что молодь белуги живет в море не менее 6 лет, быть может мечет только на десятом году. Также мало известен нам и образ жизни этой замечательной рыбы, да и те немногие имеющиеся сведения, по-видимому, не всегда достойны полного доверия. Все эти факты, также время и способ нерестования требуют основательной проверки. Из исследований Северцова, известно что в Урале зимует не та красная рыба, которая нерестилась весною, а та, которая метала икру в третьем году и поднималась в реку в конце лета и в начале осени. С своею обычною проницательностью, основываясь на ходе рыбы, ее величине, степени зрелости икры, частью по показаниям уральских казаков, наш известный биолог почти вполне разъяснил периодические явления жизни красной рыбы в уральских водах, где эти явления находятся в наиболее благоприятных условиях, так сказать, в наиболее естественной обстановке. Благодаря ему мы знаем теперь, что большинство осетров, шипов, белуг, частью севрюг, входящих в море весною, это особи, только что достигнувшие половой зрелости; рыба же, зимующая в реке, в так называемых “ятовях”, есть уже более взрослая, которая входит сюда из моря с тою целью, чтобы со вскрытием реки подняться выше и выметать икру.

Молодая рыба, достигнувшая половой зрелости, а также вся мелкая зимует в устьях рек или на небольших морских глубинах; в более же глубоких местах зимует холостая рыба, вернувшаяся из рек в конце лета и начале осени; наконец, на самых больших глубинах постоянно обитают белуги, уже неспособные к размножению. Весьма возможно даже, что более крупные особи этой рыбы выходят из моря только один раз в несколько лет: редкость очень крупных белуг и большая разность в их весе отчасти служат доказательствами этого мнения. Трудно предположить, чтобы, например, тридцатилетняя белуга могла, если считать, что впервые она метала икру на десятом году, десять, а считая ее обратный ход, двадцать раз избежать тех сотен снастей и сетей, которые ее ожидали в реке. Еще меньшее количество белуг зимовало в низовьях Волги, тем более в реках Черноморского бассейна, где также лов продолжался беспрерывно все лето и осень и притом пароходы распугивали рыбу, собирающуюся на зимовку. В Урале нет ни одного из этих препятствий, а потому зимний сон белуги и вообще всей крупной красной рыбы бывает здесь дольше, и она покрывается более толстым слоем слизи, так называемым “слёном”, или шубою, который мешает ей свободно двигаться. В море же, где лед часто взламывается и рыба редко нуждается в свободном притоке воздуха, этот слён, по крайней мере у белуги, вовсе не замечался и последняя ходит и даже кормится здесь круглый год. А так как главную пищу белуги, как и прочих крупных осетровых рыб, составляют раковины, то ясно, что молодая рыба должна держаться около устьев реки, где раковины мельче и имеют более тонкую скорлупу, нежели на больших глубинах открытого моря.

Кроме раковин, белуг, как рыб хищных, привлекает также та масса проходной белой рыбы — воблы (каспийская плотва) и “бешенки” (астраханская сельдь), — которая зимует в открытом море. По-видимому, белуга не ела в море только в декабре и январе, да и то не всегда, так как даже на ятовях, т.е. в реке, в желудке ее находили еще не переварившуюся пищу. По Северцову, она начинала кормиться в феврале, после первых взломов льда, но еще там, где зимовала; в “тамаке” — желудке белуги — находили тогда исключительно бокоплавов — мелких рачков, раковины, иногда уток, зимующих на Каспии; в это же время они пожирали новорожденных тюленей. Но затем главную пищу белуги составляла вобла, огромные косяки которой входят раннею весною в Урал и Волгу — в первый иногда в конце февраля. Следом за ней идут к морским берегам, играя на поверхности, стайки белуг, входят в реки, а иногда уходят под лед. Этот называемый белужий беляк замечался в Волге в марте; главный ход белуги здесь был около Благовещения, в Урале же значительно ранее. Вслед за воблой белуги уходили под лед реки и продолжают подыматься все выше и выше, сначала под самой поверхностью льда, так что трутся об него спинными жучками, но затем, по вскрытии, идут уже более по дну. Вообще белуга входит в реку раньше прочей красной рыбы, и этот факт, в связи с необычайной прожорливостью ее, объясняет, почему она в противоположность прочим осетровым не ест, только когда торопится выметать созревающую икру, так что голодовка ее сравнительно непродолжительна. Около того же времени вместе с беляком, который, судя по всему, состоял исключительно из молодых рыб трогается и уцелевшая на речных зимовьях более крупная белуга, которой, таким образом, приходится выметывать икру выше, нежели молодой.

Многие факты положительно говорят в пользу, того мнения, что чем крупнее белуга, тем далее она подымалась. Быть может, это обусловливается тем обстоятельством, что крупная рыба вообще нерестится позднее и половые продукты ее созревают в больший промежуток времени. По мнению уральских казаков, большинство белуг, осетров и севрюг метали икру в самом море; того же мнения отчасти придерживается и сам академик Бэр. Но не камыши и тростники, не каменистые отмели морских прибрежий составляют главное место нерестования красной рыбы, даже не выбойные места побочных русл Урала, где дно очень неровно, много корней и растет тростник, как полагает Данилевский, а глубокие и быстрые места реки с каменистым или хрящеватым дном — “гряды”; в Урале же, по свидетельству Северцова, красная рыба мечет на твердых глинистых плитах с лежащей на ней галькой из той же плиты, а такое дно встречается больше у яров, откуда сваливаются глыбы плотной глины. Нерест красной рыбы у берегов моря, в култуках, ложных устьях, что всего чаще замечалось в низовьях и устьях Урала, изобилующего последними, есть явление исключительное и зависит от того, что молодая рыба плутает в многочисленных протоках реки и лабиринте островов и поневоле мечет икру в местности, вовсе для того непригодной и им несвойственной. Камыш, корчи, стало быть, по необходимости заменяют камни и помогают красной рыбе выпустить икру. Если же рыба не найдет себе и этих условий, в таком случае она вовсе не мечет икры, и последняя начинает всасываться организмом. Вероятно, поэтому более старая и опытная рыба входит в реки еще задолго до нереста — летом и осенью.

Настоящие нерестилища красной рыбы в Волге начинались, по-видимому, у Каменного Яра, немного выше Сарепты, в Куре — в 500 верстах от устья, в Урале — немного выше Гурьева. Всего же ближе находятся эти местности по Дону (в 30 верстах от устьев), вероятно Днепре и Днестре, откуда само собою следует, что красной рыбе и незачем подыматься очень высоко. Несмотря на свой ранний ход, белуга метала все-таки несколько позже осетра, хотя срок нереста ее неизвестен с точностью. Во всяком случае, она метала икру довольно продолжительное время, быть может около месяца; в Волге, всего вернее, в течение всего июня; в Урале нерест ее начинался, по-видимому, в мае. Как производился сам процесс нереста — на это существуют только предположения. Известно только, что белуги часто выпрыгивали во время нереста, что делали с целью облегчить выход икры. Но, с другой стороны, краснота брюха нерестящихся белуг и прочей красной рыбы показывает, что эта цель достигается исключительно трением о камни. Может быть однако, что это трение о каменистое ложе,  служило только для рытья ям в камнях, которые они, как полагает Бэр, выкапывали подобно некоторым лососевым рыбам. Что же касается самого процесса нереста у красной рыбы, то Северцову говорили, что во время выхода икры из тела самки самец трется об нее и выжимает из себя молоки. По Михайлову, красная рыба трется “тешка об тешку”. Икра белуги, да и всей красной рыбы, выпускается в несколько приемов и, по всей вероятности, большими клубками. На последнее указывает одно наблюдение, сообщаемое Данилевским со слов уральских казаков. Масса икры белуги громадна, несмотря на то, что она вообще имеет довольно значительную величину, именно почти с горошину.

Но так как, по свидетельству Бэра, величина икры красной рыбы постоянна и не зависит от возраста, с другой стороны, имеются вполне достоверные сведения, что из 70-пудовой белуги вынимают более 20 пудов икры, то оказывается, что эта рыба принадлежит к самым плодовитым рыбам. По всей вероятности, самые большие экземпляры ее заключали в себе до десяти миллионов яичек, если не более, и вес икры у них относится как 1:4, даже 1:3; у более мелких как 1:5. Казалось бы, что при такой необычайной плодовитости белуга должна быть гораздо многочисленней всей прочей осетровой рыбы, но на деле выходит совсем иное, и количество пойманных белуг далеко ниже количества стерлядей, осетров и севрюг. Это, однако, легко объясняется тем обстоятельством, что по своей величине весьма немногие особи этой рыбы успевают избежать сетей и прочих рыболовных снарядов, да и эти уцелевшие белуги, не найдя вовремя надлежащего места для нереста, нередко не выметывали икры. Без сомнения, на грядах, где течение так быстро, что весной не только сносит все мелкие частицы дна, но даже заваливает драгу камнями, как показали это опыты Бэра, громадное количество не оплодотворенной икры сносится вниз, частью раздавливается, гак сказать, растирается между камнями. То же ожидало и зародышей, даже молодь, а затем сколько еще опасностей ожидало последнюю в то время, когда она начинала кормиться на более мелких местах, затем когда скатывалась в море, и, наконец, в самом море.

Сколько времени продолжается развитие яйца белуги, сколько времени живут выклюнувшиеся белужки – сначала в камнях, а потом вообще в реке, — когда именно возвращаются в море — ничего этого неизвестно, и остаются только одни догадки. По аналогии со стерлядью и осетром надо полагать, что молодые белужки выходят из яйца не позже 10-го дня, около месяца остаются в местах нереста, затем выходят на более кормные места и начинают скатываться в море. Большинство белужек уходит туда, по-видимому, осенью. Достоверно известно только, что большинство молодых белужек ловились в море на небольших глубинах, где первое время они кормились раковинами, мелкими рачками, но вскоре, наверное на 2-м году жизни, начинали питаться рыбой, именно бешенкой и воблой. Но если молодые белужки оставались в реке менее продолжительное время, чем, например, осетрики и, быть может, севрюжки, то этого никак нельзя сказать о взрослых белугах. Последние, напротив, скатывались в море позднее прочей рыбы и иногда даже, если находят достаточное количество рыбы для пищи и глубокие ямы в реке, оставались здесь на зиму. В июле, т.е. в то время, когда начинали входить в реки более крупные белуги для того, чтобы, прозимовав на “ятовях”, весною подняться выше для нереста, белуги, только что выметавшие икру, уходили в самые глубокие и самые холодные места реки и с жадностью хватали все, что ни попадется.

Таких голодных белуг называли на нижней Волге “обжорами” и приписывают им необычайную прожорливость. По рассказам рыбаков, белуга пищу будто втягивает ртом, и если последняя лежит на дне, то “махалкою”, т.е. хвостом, делает “суводь” — водоворот — и поднимает ее, чтобы удобнее втянуть. По другим, она часто роется носом в иле и вообще постоянно держится на самом дне и только на рассвете выходит на поверхность. Голодная белуга летом, как говорят, глотает иногда камни, дрова и прочие вовсе не питательные предметы, но из слов Гмелина можно заключить, что подобная прожорливость белуг есть болезненное явление и была свойственна весьма немногим особям. Именно обжорою, или “хлагуши”, он называет только очень старую, уже бесплодную белугу, которая не имеет икры, встречается только в море и, вероятно, страдает несварением желудка. Она отличается большой величиной, большой головой и худобою тела; в ней находили дрова, тюленей, камни в несколько пудов, целые пачки товара и т.п. Во времена этого путешественника таких белуг не употребляли в пищу, но сухое и невкусное мясо ее, однако, совершенно безвредно, что противоречит мнению доктора Берковского, который полагает, что ядовиты только взбесившиеся белуги. Здесь мы встречаемся с весьма любопытным, но тем не менее еще не разрешенным вопросом о так называемом белужьем яде.

Вопрос этот имеет тем больший интерес, что случаи отравления соленою рыбой, особенно соленой белугой, повторялись ежегодно. Известно что рыбий яд встречается и у свежей рыбы, у многих развивается во время метания, что чаще всего ядовита печень (макрель) или только икра (усач, налим); ядовита также колюшка после смерти. Основываясь на примере рыбаков, что ядовитая рыба светится впотьмах, некоторые медики, как, например, Кох, в отравлении рыбой находят большое сходство с отравлением фосфором. Как известно, сначала чувствуется сжатие и боль желудка и горла, головокружение, тошнота, запор, осиплость; предметы кажутся красными или желтыми. Если не принято вовремя надлежащих мер и не дано рвотного, слабительного, разведенного уксуса, глотание становится невозможным и смерть наступает тихо, при полном сознании. Ядовитая рыба не оказывает никакого действия на собак и кошек, или же это бывает очень редко. Но неуловимый для медиков белужий яд составлял весьма редкое явление, и случаи отравления соленой белугой так же исключительны, как и нахождение белужьего камня, который, напротив, по словам рыбаков, отличается необычайною целебною силою. Это универсальное лекарство от всех болезней. Белужий камень имеет даже таинственную силу предохранять людей от порчи, глазу и прочего колдовства и служил суеверному приволжанину самым надежным амулетом.

Эти чудесные свойства, а также и редкость — были причиной высокой стоимости камня. По свидетельству Палласа и Фалька, белужий камень находился всегда в почках, никогда не достигает величины более куриного яйца и 8 унций веса, большею частью овальной плоской формы, редко продолговатой, неправильной, и сначала мягок, но скоро твердеет, как кость, и обнаруживает слоистое и вместе лучистое строение. Вероятно, это не что иное, как отложения извести при болезни почек. Камень этот встречался изредка и у осетра, а насколько он дорого ценился, можно видеть из того, что еще в позапрошлом столетии камень величиною в лесной орех не отдавали Фальку за 4 рубля. Что касается способов ловли, то белуг, зимующих в речных ямах, или багрили, как на Урале, или же вылавливали неводами, как в Волге; весною, во время хода их в реку, употреблялись частью невода, или плавные сети с крупными ячеями (рысаки); летом и осенью в Волге белуги попадались также на переметы и живодные снасти, переметы наживленные рыбой; главный лов этой рыбы производился в открытом море зимой так называемыми аханами, осенью — неводами и крючьями. В жаркое время года белуга была чрезвычайно сильна, и случалось, что при вытаскивании крупных белуг рыбаки подвергались на море смертельной опасности и иногда даже погибали.

Крупная белуга, попавшаяся на крючья, тащила за собою ловецкий подчалок с необычайной скоростью и непременно на ближайшую глубину, причем случалось, что опрокидывала и затопляла судно. После первого порыва белуга была смирна и податлива, и ловцы осторожно подводили ее к лодке или проруби и, как только покажется голова оглушали баграми по голове и набрасывали аркан, который зацеплялся за жабры и продевался потом в рот. Небольших белуг вынимали двумя баграми, а больших — посредством ворота или блока. Белуга ценилась дешевле осетра, и только более крупная икра ее была дороже икры прочей осетровой рыбы.

Загрузить Adobe Flash Player
Эта запись была опубликована в рубрике Рыбалка на Волге. Добавить в закладки ссылку.

Комментирование закрыто.